Этюд по спектаклю Юрия Бутусова в Театре имени Евгения Вахтангова

Вопреки известному закону театра музыкальные инструменты в этом спектакле на играют. Пианино, валторна, граммофон – молчаливые элементы оформления сцены.

Гражданская война, на фоне которой разворачивается действие спектакля, мало подходит для классической партитуры. Те, в чьих петербургских домах собирались музыкальные салоны, вынуждены бежать, отбросив возвышенный инструментарий. Эту метафору режиссер Юрий Бутусов визуализирует в конце первого акта. Под булгаковские слова про анфиладу темных и брошенных комнат на сцену выталкивают с десяток (а, может, и больше) пианино. Они катятся невесомо, разбегаясь как тараканы. Революция показала, что нет больше ничего основательного, константного. Во втором акте в руках персонажей-эмигрантов появляются гармошка и бубен – символ тоски по родине и одновременно внутреннего обмельчания.

«Странная симфония, – звучит в спектакле ремарка из оригинального текста Булгакова, – В музыке ноют турецкие мотивы, затем в них вплетается русская разлука. Потом стоны уличных торговцев, звуки автомобилей». Столь же насыщена и партитура бутусовского «Бега». Начинается спектакль с глухого электрического бита. Будто хлопают ладонью по микрофону. Это тяжелая, оглушающая поступь нового времени. К биту примешиваются шумы, невнятная речь (слышно будто через подушку – это же сны). Далее плюсуется звук реанимационного кардио-мониторинга: пи-пи-пи. Во время допроса Серафимы Корзухиной этот звук трансформируется в короткие гудки стационарного телефона (11 лет назад, когда ставился спектакль, они были еще на слуху: вас не хотят слышать).

Контрапунктом к какофонии эпохи робко звучит фортепианная мелодия, ее иногда поддерживает скрипка. Эта музыкальная тема гармонична, интеллигентна, но то и дело ее прерывают, заглушают.

Стихи, которые аккомпанируют спектаклю, тоже об исчезающей мелодии. «Скрипач выходит – музыка не длится» – это из Бродского. «Патефон давно охрип, лучше вместо танцев подождем Таню» – это из поэтических этюдов Сергея Довлатова, еще одного эмигранта ХХ века.

Примечательно, что и сам текст Булгакова переполнен звуками. Например: «Послышался вальс, стал приближаться, а с ним стрекот конницы», «Слышу, они лапками шуршат: шур-шур, мур-мур…», «Слышно, как хор монахов в подземелье поет», «Слышно, как подходит поезд» и т.д. Словоформа «слышать» встречается в пьесе 19 раз. Правда, Бутусов почти нигде не следует за партитурой Булгакова, словно опевая реплику Крапилина: «Все губернии плюют на твою музыку».

Режиссер придает свое звучание булгаковскому тексту. Это хруст пластиковых стаканчиков под ногами контрразведки, лопающиеся воздушные шары. Гудок паровоза исполняется в спектакле голосом и похож на самый страшный и отчаянный вой. С этим сочетаются фирменные и разнообразные бутусовские зонги – но у них своя, иная задача.

Музыка, шумы слышны в спектакле почти все время. Тишина если и возникает – то лишь на несколько тактов. «Бессмертье – тихий, светлый берег». Это из эпиграфа к пьесе. Молчание – прерогатива тех, кто окончил свой бег. Поэтому финальным звуком спектакля становится выстрел.

…Кода. С многоголосием спектакля контрастировала тишина зала. Поэтому любые зрительские вкрапления были особенно слышимы: шелест блокнотной бумаги, стук кресла. Рядом со мной, на последнем ряду балкона, сидела пара влюбленных. Было слышно, как мужчина гладил по бархату платья спину своей спутницы. И этот звук был органичен Булгакову, у которого вопреки грязи и шуму времени всегда различима любовная тема.