«Я боюсь, что впереди еще много репетиций, а я
уже иссяк. Стоит поискать вдохновения ночью.
Вам только нельзя остывать, еще много глубин и
интересных репетиций впереди. Замечаний
немного. Главные столкновения мира и войны —
они возникают в каждом и в каждой истории».
Римас Туминас — режиссер «Войны и мира».

Через час, день, неделю, год я бы написала совсем другую рецензию. Этот спектакль стал моей «настольной книгой». Теперь, проходя мимо театра Вахтангова, невольно склоняю голову. На столе лежит стенография репетиционного процесса. Я постоянно возвращаюсь к этому спектаклю, сверяюсь с ним, пытаюсь его осмыслить. Видимо, я буду стремиться к ядру этой оголенной правды всю свою жизнь.

Театр Вахтангова. «Война и мир». Режиссер — Римас Туминас.
Сегодня на сцене звездный состав: Ирина Купченко, Сергей Маковецкий (граф и графиня Ростовы), Виктор Добронравов (Андрей Болконский), Екатерина Максакова (Марья Перонская).

Театр — «Ладья миллионов лет». Он забирает души в путешествие, а после возвращает их в обыденную реальность. В Вахтанговском театре время течет по своим законам. В его дверях тепло, как в доме, в котором ты никогда не был, но твердо знаешь, что он где-то есть. Деревянные сиденья, бархатные подушки. Красивое место, красивые люди. Мы находимся на территории культуры. В первую очередь внутренней. Мы расселись. Спектакль начался.

Первый акт. Все начинается (да и продолжается) в черно-белой гамме. Открываются кулисы, на сцене просторно — нет ничего, кроме скамьи, серой стены и героев в сдержанных костюмах. Никаких завитушек, зефирно-амурных красок XIX века, ничего… Только через пять минут я поняла, что показывают салон Анны Павловны Шерер.

Спустя какое-то время на сцене появляется Пьер, одетый как искатель золота в какой-нибудь далекой Африке. По поведению же он напоминал подростка. Ни теплоты, ни глубины. Какого-то зерна в нем нет! Хорошо, что я выросла на тонком, деликатном Пьере Сергея Бондарчука. «Вы единственный здесь живой человек!» — восклицает Андрей Болконский. Должно быть, он упустил из виду свою супругу, которая в ответ на его нравоучения показала египетского сфинкса. Остроумно.

В роли Андрея Болконского — Виктор Добронравов. Кажется, что он один из немногих, кто проживает драму своего героя. Подробен, соответствует своему персонажу каждой позой и взглядом.

Купченко (Графиня Ростова)… Именно из-за Ирины Петровны я пришла именно на этот спектакль. Ради возможности наблюдать этот макрокосмос,
улавливать его волны. Точна в каждом движении, в каждом вдохе и выдохе, каждой мышцей лица. С появлением Ирины Петровны я хваталась за бинокль, мне хотелось ухватить каждую подробность. Тонкие аристократичные пальцы, искрящиеся глаза. В какие-то моменты мы видели женщину, вспоминающую молодость, вдохновленную и игривую; ее сменяла гордая и сильная мать семейства, с властным взглядом и повелительным голосом. На сцене — великий характер и великая
личность.

Странным образом Сергей Маковецкий оказался невероятно гармоничен в роли графа Ростова. Казалось, что колоритный образ Фимы из «Ликвидации» перебить не удастся. Ошиблась.

Спектакль идет близко к тексту, хоть и с некоторыми вольностями. Грамотно используют одну точную декорацию, которая превращается в несколько. На сцене разворачивается целый театр света и тени.

Примечательно, что у каждого героя своя пластика. В спектакле много воздуха и очень хорошо передан именно Полет молодости. Останемся в юности и вернемся к вольностям. Зачем-то Борис не только целует куклу, но и доводит ее до высшей точки физического блаженства. И что это?

Странен и отец князя Андрея. Конечно, он человек своеобразный, но все-таки в высшей степени достойный. Здесь же он какой-то сумасшедший рокер. Надо отдать должное Евгению Князеву, актеру, который исполняет роль Болконского-старшего: в некоторых моментах он был необыкновенно элегантен и точен.

Надо сказать честно: иногда этот фарс посещал тонкий и замечательный юмор. Вот, например, реплика Анатоля Курагина, новоиспеченного офицера: «Полк наш выступил, а я числюсь. При чем я числюсь, папа?».

Но все в целом походило на какую-то карикатуру: тончайший психологизм заменен доведенной до абсурда психоделикой. В доме князя Болконского-старшего — один разврат. В Пьере нет робости и духовности. В одной из сцен он подстрелил Долохова, избил Элен и был счастлив.

Про куклу и вспоминать не хочется.

В спектакле нет известной сцены с дубом и Андреем (ни одной из двух), нет эпизода из Отрадного, когда Наташа говорит про птицу. Не было и моей любимой сцены, когда Василий Курагин после смерти отца Пьера впервые говорит что-то искреннее и честное.

Хорошо, что хоть один человек в зале сдавал ЕГЭ и заведомо знал всю истину, которую несчастные зрители, актеры и режиссер вместе с ними пытались найти, открыть и осмыслить. Я знала, какие эпизоды важны, какие нет. Мне вообще, в отличие от всех в зале, было известно, что хотел сказать автор, какие мысли думать, где конкретно их необходимо включить в своей голове, какими словами их формулировать.

Наконец-то антракт. Переместились в буфет. Пока все с муками пытались приблизиться к Эвересту истины, голодая и изнемогая, я объезжала несчастных на хасках, вальяжно попивая кофе и закусывая бутербродом с сыром. В общем, после первого акта в зале все были оживлены и очень радостны. Все обсуждали, каких сцен не хватало, да и насколько вообще этот спектакль абсурден. Все мы смеялись над режиссером, над постановкой и над невежеством создателей этого чуда-юда.

Второй акт прошел спокойнее. Он в общем-то весь посвящен отношениям. Я также вглядывалась в графиню Ростову, наслаждалась ее интонациями, движениями. Невероятно сильная, статная, достойная…

Сцена бала… Я бесконечно признательна за вальс Андрея и Наташи. Невероятно красиво! Наташа начала танцевать одна, затем ее подхватил Андрей, декорация отъехала назад. Ощущение свободы и полета! А главное — все в музыку! Все точно и чисто! Не каждый артист балета сегодня может позволить себе попасть в такт. Здесь все прекрасно! Спасибо!

Очень хороша сцена приезда Николая. Здесь же его рассказ про Шенграбенское сражение. Очень метко и точно переданы эмоции. Потом вся эта история с Наташей, которая жутко меня раздражала и в книге, и здесь, на этом спектакле. Нелепая, несуразная, суетливая… И тут все эти характеристики только усилились. То прыгает на этом огромном гимнастическом мяче, то носится из одного угла комнаты в другой. Отвратительно!

Разговор Пьера и Андрея про «падшую женщину» заканчивается тем, что они бьются яйцами…

После второго акта в зале уже не было прежней радости и озорства. Все притихли. От кого-то я услышала, что режиссер вытаскивает всю любовную линию и рассматривает только ее. Не думаю. Странно, я не понимаю этот спектакль. Сначала казалось, что это полный абсурд, сейчас не кажется ничего. Странно.

И вот третий акт… здесь преображаются герои и… мы, зрители. Герои снимают с себя костюмы, со зрителей спадает маска всезнаек.

Графиня Ростова, гордая женщина, которая всю свою жизнь делала все для своих детей, которая боролась за их счастье и вынуждена была проиграть для того, чтобы выиграть… нет, для того, чтобы поступить правильно. Она соглашается отдать подводы.

Сцена, когда графиня Ростова просит Соню оставить Николая, — раздирающая, но не громкая. «Ты меня не поняла», — тихо и убийственно для каждого в зале произносит графиня. И вот стояла Купченко — еще недавно озорная женщина, величавая, роскошная, с юмором и остринкой в глазах. Сейчас это была раздавленная
старая женщина, перекосившаяся на одну сторону, сгорбленная. Граф и графиня Ростовы покидают сцену, потеряв все. Он целует ей руку, они уходят в далеко не светлое будущее, держась за руки, смотрят вперед и куда-то вверх. В их взгляде есть что-то совсем не земное. Наверное, именно в этот момент стали они одной плотью. Они ушли, это была их последняя сцена в спектакле. Ирина Петровна, просто будьте на сцене! Еще чуть-чуть, еще секундочку! Я жадно цеплялась за каждое ее движение, за каждый взгляд, за кисти рук, за пальцы! Глаза… Это такая необъятная субстанция, такая непостижимая планета, просто наблюдая за которой ты хоть на капельку, но становишься лучше.

Третий акт переворачивал все с ног на голову. Первый акт был таким дурным и абсурдным, потому что таким его сделали наши глаза и уши, наше сердце и голова. В хорошем театре нет пошлости и абсурда, есть жизнь и ее составляющие. Пугает, когда после ЕГЭ эти заржавевшие произведения снимают с постамента, превращают их в нечто живое, да еще и озорничают, балуются. Но не в этой ли смелости кроется истинное величие? Не в этой ли бесстыжей простоте кроется пронзительная правда?

Весь первый акт я смеялась над нелепостью постановки, над этим абсурдом. Смешна здесь была только я.

Смерть Андрея. Наташа насупившись, вобрав голову в себя, закружилась в вихре похоронного одинокого сумасшедшего вальса.

Да кто мы такие, чтобы судить? Да, мне никогда не нравилась Наташа, но разве я могу ее понять? Разве я имею право ее судить? Все лежало на
поверхности. Мы не способны увидеть всю духовную высоту человека, мы не хотим ее видеть, нам нравится всех клеймить, оставаясь самыми умными в комнате.

И мы все еще мечтаем о мире? Эти сдержанные декорации — отход «магистра игры» (Римаса Туминаса) к простоте, это необходимое обнажение персонажей и людей в зале. На сцене не было ничего, но находилось все. Римас то и делает, что ломает наши стереотипы, нас. Эта непонятная сцена, где Пьер и Андрей бьются яйцами — Пасха. Неуклюжий и дурацкий Пьер — человек; человек, который является носителем частички чистоты.

Разговор Андрея и Пьера, Пьер в плену… Я не стану описывать эти сцены. Во время третьего акта мы все молча вжимались в наши кресла. В сцене поджога Москвы Пьер признается Перовской в желании выстрелить в Наполеона. Она отвечает ему рассказом про студента, который в 1809 году покушался на Наполеона: «Так вот, его главная ошибка была в том, что он схватился за кинжал прежде, чем испытал решимость. Не отрекайтесь от своего намерения».

Не отрекайтесь от своего намерения…

Каждая сцена — новый удар по самому больному. Ростов на Бородино. Николай ходит и штыком убирает шинели, он говорил что-то про войну, про ее бессмысленность. Эта сцена меня раздавила, растоптала, окончательно стерла… Я знала, что мы идем строго по тексту, я знала, что в оригинал не добавили ни слова, но каждый звук попадал во всех нас, он был исчерпывающим для нашего сегодняшнего дня. Мы бессильны и бесконечно слабы перед этим ужасом. Каждый, кто сидел в зале, знал это.

Я осторожно огляделась по сторонам: молодой человек справа, не скрывая своих чувств, плакал, пожилой мужчина спереди аккуратно вытирал слезы. Я слышала тихие всхлипы сидящих в зале. В этом плаче я ощущала удивительную, трогательную нежность. Все затихали, когда на сцене наступала пауза, все так негласно заботились друг о друге…

Поклоны… Мне хотелось выбежать на сцену и сказать спасибо каждому актеру и зрителю, всем, кто был сегодня в зале. Мне хотелось поблагодарить за каждую деталь, что в начале возмутила, а после восхитила.

В двенадцать часов ночи люди шли к гардеробу в полной тишине, не толкались, не ругались. Я то и дело встречала заплаканные глаза. Впервые в одном месте
насчитала семерых растроганных мужчин.

Театр! Он должен быть таким. Он должен возмущать, восхищать, заставлять думать! Он должен преображать, хотя бы на минуту. Театр — это священное место, это храм. И если люди в нем служат, то это высшее пристанище Бога. Да, я знаю, что актеров раньше даже хоронили за пределами кладбища. Но я придерживаюсь другого мнения. Эти люди — пограничники между земным и духовным, небесным, космическим. Я не знаю каким. Я хочу, чтобы театр меня раздавливал, расплющивал, я хочу ощущать этот страх, я хочу, чтобы мне было плохо, я хочу это чувствовать!

Послесловие:
Следующие две недели я пыталась приступить к написанию рецензии. Вбирала в себя все, что могла, — интервью, рецензии, отзывы. Вернулась в театр, чтобы купить книгу, в которой представлена стенография репетиций спектакля с комментариями режиссера, со спорами. Кажется, что я готова писать километрами об этом спектакле. Поймите, настоящее, прошлое и будущее, ваше личное и наше общее преломляется и осмысливается сквозь это произведение.

Пожалуйста, не отрекайтесь от своего намерения. Если вы пришли в театр, позвольте ему раздавить вас, покуситься на самое ценное, что у вас есть, — на ваше представление о прекрасном, о том, что такое хорошо и что такое плохо, о жизни и о вас самих. И когда вы поймете, что вокруг вас много шума и мало правды, —
ступайте в театр. В этом храме не нужно делить мир на правых и неправых, на своих и чужих, но можно услышать шепот необъятного, на секунду увидеть вечность. Здесь вы найдете ответы, или ответы найдут вас. Идите на личностей, идите на тех, кто готов каяться на сцене, кто способен обнажаться. На тех, кто знает о своей греховности и потому свободен. Идите, и вы увидите сплетение человеческих миров разных эпох, разной судьбы, разной правды. И только мужество людей, отважившихся соединить свою правду с чужой, отказаться от какой-то части своего собственного убеждения, принять чужое, способно породить истину.

Не отрекайтесь от своего намерения, лучше откажитесь от какой-то наносной части себя.